- Кабак подпираете, молодцы, чтобы не упал грешным делом? - пошутил Кишкин.

Сидельцем на Фотьянке был молодой румяный парень Фрол. Кабак держал балчуговский Ермошка, а Фрол был уже от него. Кишкин присел на окно и спросил косушку водки. Турка как-то сразу ослабел при одном виде заветной посудины и взял налитый стакан дрожавшей рукой.

- Будь здоров на сто годов, Евстратыч, - проговорил Турка, с жадностью опрокидывая стакан водки.

- Давненько я здесь не бывал... - задумчиво ответил Кишкин, поглядывая на румяного сидельца. - Каково торгуешь, Фрол?

- У нас не торговля, а кот наплакал, Андрон Евстратыч. Кому здесь и пить-то... Вот вода тронется, так тогда поправляться будем. С голого, что со святого, - немного возьмешь.

- Дай-ка нам пожевать что-нибудь...

Как политичный человек, Фрол подал закуску и отошел к другому концу стойки: он понимал, что Кишкину о чем-то нужно переговорить с Туркой.

- Вот что, друг, - заговорил Кишкин, положив руку на плечо Турке, - кто из фотьянских стариков жив, которые работали при казне?.. Значит, сейчас после воли?

- Есть живые, как же... - старался припомнить Турка. - Много перемерло, а есть и живые.

- Мне штейгеров нужно, главное, а потом, кто в сторожах ходил.

- Есть и такие: Никифор Лужоный, Петр Васильич, Головешка, потом Лучок, Лекандра...

- Вот и отлично! - обрадовался Кишкин. - Мне бы с ними надо со всеми переговорить.

- Можно и это... А на что тебе, Андрон Евстратыч?

- Дело есть... С первого тебя начну. Ежели, например, тебя будут допрашивать, покажешь все, как работал?

- Да что показывать-то?

- А что следователь будет спрашивать...

Корявая рука Турки, тянувшаяся к налитому стакану, точно оборвалась. Одно имя следователя нагнало на него оторопь.